Февраль 2026-го. Где-то в Челябинске станкостроительный завод переходит на трёхчасовой рабочий день — госзаказы сокращаются. В Москве чиновники Минфина проводят закрытые совещания. А в публичных отчётах появляется цифра, которую сложно объяснить без последствий: дефицит федерального бюджета России за январь–март 2026 года превысил $58 млрд.
Это больше, чем Кремль закладывал как лимит на весь год.
Что произошло с деньгами
Российский бюджет держался на двух столпах: нефтегазовых доходах и внутренних заимствованиях. Оба сейчас под давлением. Цены на Urals продолжительное время торгуются существенно ниже уровня безубыточности, который российский Минфин закладывал в бюджет — около $70 за баррель. При этом расходы на войну не сокращаются: по оценкам аналитиков CREA и Kyiv School of Economics, военные траты России в 2025–2026 годах составляют более трети федерального бюджета.
Когда доходы падают, а расходы зафиксированы контрактами на вооружение и выплатами «боевых», дефицит не планируется — он возникает как факт.
Три месяца вместо двенадцати
Превышение годового плового показателя уже в первом квартале — это не техническая ошибка планирования. Это сигнал структурного дисбаланса. Россия либо сознательно занижала прогнозы в официальных документах, либо не контролирует динамику расходов, либо — скорее всего — и то, и другое.
Для сравнения: Украина в 2022–2023 годах также имела колоссальный дефицит, но он покрывался международными грантами и займами с прозрачной отчётностью перед донорами. Россия закрывает дыру преимущественно внутренними облигационными заимствованиями — ОФЗ, — которые покупают государственные банки фактически за эмиссионные деньги центрального банка. Это не внешний долг, но это и не бесплатно: инфляция в России уже превышает 9%, ключевая ставка ЦБ РФ удерживается на уровне 21%.
От цифры к человеку
Абстрактный дефицит становится конкретным, когда регионы начинают задерживать социальные выплаты, а предприятия ВПК — сокращать гражданских подрядчиков. Именно так выглядит фискальный стресс на уровне отдельного города: не объявленный крах, а постепенное сжатие возможностей.
Экономист Александра Прокопенко, бывший директор департамента ЦБ РФ, эмигрировавшая после 2022 года, неоднократно отмечала в своих материалах для Carnegie Endowment: российская экономика не коллапсирует мгновенно, она деградирует слоями — сначала периферия, потом средний класс, потом институции.
Чего не видно в цифре
$58 млрд дефицита — это официальная цифра Росстата и Минфина РФ. Реальная может быть больше: часть военных расходов проходит через внебюджетные фонды и госкорпорации, которые не консолидируются в федеральной отчётности. Независимая верификация невозможна — Россия с 2022 года существенно ограничила публикацию бюджетной детализации.
То есть $58 млрд — это то, что Кремль решил показать. Нижняя граница, не верхняя.
Что дальше
Россия имеет несколько инструментов для заделывания дыры: Фонд национального благосостояния (ФНБ), остатки которого существенно сократились после 2022 года, новые заимствования и, в крайнем случае, прямая монетизация долга. Каждый из этих путей имеет цену — инфляционную или политическую.
Критический вопрос не в том, упадёт ли российская экономика — она не упадёт мгновенно. Вопрос в том, при каком уровне фискального истощения Кремль будет вынужден выбирать между выплатами «боевых» контрактникам и финансированием новых наступательных операций — и произойдёт ли этот выбор до или после следующего крупного удара по украинской инфраструктуре.
