Павел Климкин, возглавлявший МИД Украины в 2014–2019 годах, публично отверг модель польско-украинского примирения, которая десятилетиями считалась рабочей. По его словам, формула «прощаем и просим прощения» — та же самая, что в 1965 году позволила епископам двух стран сделать первый шаг к сближению, — больше не соответствует реальности.
«Мы не вернемся в реальность, где эта формула работает», — заявил Климкин, уточнив при этом, что сам диалог между украинцами и поляками считает «возможным и важным».
Здесь — принципиальный разрыв. Отказ от ритуального жеста еще не является отказом от разговора. Но он сразу же ставит вопрос: а на каких основаниях тогда? Взаимное прощение предполагало симметрию — обе стороны признают вину, обе просят прощения. Новая рамка, которую предлагает Климкин, эту симметрию не содержит, по крайней мере публично.
Контекст важен. Польско-украинский исторический спор — прежде всего Волынская трагедия 1943 года — в последние годы обострился вновь. Варшава настаивает на том, чтобы Украина признала события геноцидом поляков; Киев избегает этой формулировки, подчеркивая взаимное насилие и сложность тогдашней ситуации. На этом фоне любое публичное высказывание бывшего министра приобретает вес позиции, а не только личного мнения.
Климкин не детализировал, какую именно модель диалога он считает приемлемой. Это либо осторожность, либо отсутствие готового ответа — оба варианта одинаково красноречивы для человека с его опытом.
Для Украины вопрос не чисто символический. Польша остается ключевым транзитным коридором для оружия, одним из мощнейших лоббистов украинских интересов в ЕС и НАТО, и одновременно — внутриполитическим игроком, где тема Волыни регулярно появляется в предвыборных кампаниях. Разрыв между стратегическим партнерством в современности и незакрытым счетом в истории — это не абстракция, а ежедневное операционное бремя для дипломатии обеих стран.
Вопрос, который оставляет открытым позиция Климкина: если старая формула не работает, а новая еще не сформулирована — возможен ли содержательный диалог до того, как Украина публично определит, что именно готова признать, а что — нет?
