Каждый, кто возвращается из российского плена, автоматически попадает под проверку — и на уровне службы безопасности подразделения, и на уровне спецслужб. Об этом офицеры 12 бригады специального назначения "Азов" рассказали LIGA.net на фоне скандала вокруг Сергея Ермошина, известного как Ермолай, которого публично обвинили в сотрудничестве с администрацией колонии в Оленовке.
Заместитель командира "Азова" по работе с личным составом Андрей Игнатюк говорит, что опытный глаз видит проблему почти сразу: "Даже на этапе возвращения видно, когда у человека есть какой-то грешок на душе". Звучит убедительно, но именно здесь скрывается практический вопрос, который редко обсуждают публично: по каким именно признакам это видно, и не путают ли иногда травму с виной.
Что на самом деле проверяют
Человек, вышедший из плена, — это не чистый лист. За спиной месяцы или годы психологического и физического давления, изоляции, часто — целенаправленная работа оккупантов на раскол доверия между боевыми братьями. Проверка на сотрудничество с врагом должна учитывать этот контекст, иначе рискует превратиться в повторное наказание для тех, кто просто выжил.
В случае с Ермолаем ситуация осложняется тем, что обвинения прозвучали публично и от людей, которые сами прошли тот же плен. В "Азове" предполагают, что речь идет о личном конфликте между бывшими военнопленными — а не о системном сбое в процедуре проверки.
Почему это не единичный случай
Правоохранители уже зафиксировали случаи, когда украинские пленные шли на сотрудничество с русскими. В июне 2026 года подозрение получил нацгвардеец, который, по версии следствия, издевался над боевыми братьями во время плена. В июле — еще один боец НГУ, подозреваемый в сотрудничестве с российскими спецслужбами.
Эти дела показывают: проверка после возвращения — не формальность, а необходимость, которую диктует реальный опыт. Но каждый такой случай также усиливает недоверие внутри подразделений, где сотни бойцов все еще ждут обмена и возвращения домой.
В плену РФ бойцы "Азова" сталкиваются с жестоким и унизительным обращением, а Москва сознательно затягивает обмены, держа людей годами без определенности.
Вопрос, который остается открытым: хватит ли нынешней многоуровневой проверки, чтобы отличать реальную измену от последствий травмы и личных конфликтов между теми, кто прошел один и тот же кошмар?
